Действие 1-е. Царь Дадон с боярами обсуждает, как поступить с соседями, которые беспокоят царство набегами. Подаются разные глупые советы: кто советует погадать на бобах, кто — на квасной гуще.
Постановки балета
Вскоре состоялось мое примирение с Дягилевым, и был подписан контракт на постановку «семи балетных актов». Вот когда возник вопрос о выборе этих балетных актов, я опять выдвинул «Золотого петушка». Дягилев восторженно приветствовал эту мысль, но спросил, не поставлю ли я вместо сюиты всю оперу.
Я уже говорил, что у меня оставался непоставленным лишь финальный танец балета, когда Дягилев стал уговаривать меня балет не доставлять и отложить спектакль. Он даже написал моей жене письмо (это Дягилев, который так не любил писать писем). Он просил ее повлиять на меня, так как «мы не сможем пройти с «Дафнисом».
Теперь я, откинув вопрос о моральной или, вернее, об аморальной стороне спектакля, попробую разобраться в этом первом и единственно уцелевшем произведении балетмейстера Нижинского. Буду говорить о нем исключительно с балетмейстерской точки зрения.
В это время Дягилев «создавал» балетмейстера из Нижинского. Уже намечалось «освобождение от Фокина». В самом деле: четвертый сезон заполнялся постановками одного балетмейстера; антреприза Дягилева стояла прочно на созданном репертуаре; доверие публики к тому, что дается под Этой фирмой, было так велико, что можно было давать что угодно.
Ставить балет я начал в Риме, во время выступления дягилевской труппы в театре Констанца. Помню это очень хорошо, потому что сочинение «Петрушки» происходило при невероятных условиях. Не было настоящего репетиционного зала, и мне приходилось ставить балет в подвальном помещении при шуме и лязге машин.
В таком виде балет исполнялся до моего ухода от Дягилева.
И. Ф. Стравинский в своей книге «Хроника моей жизни» говорит: «...
Опишу, каким балет «Жар-птица» мне представлялся при сочинении его в Петербурге, каким он предстал перед зрителями в Париже в 1910 году и каким стал, до какого состояния дошел, во что превратился на моих глазах в течение почти тридцатилетнего существования на сцене. Разница между тем, о чем я мечтал, и тем, что видел в последние годы, очень велика.
Когда меня спрашивают, создаю ли я роли для артистов и имеют ли личные данные первых исполнителей влияние на мои композиции, считаюсь ли я с ними, я отвечаю, что для артистов ролей я не создаю, а создаю их для балета, для целого, в котором артист, как бы он талантлив ни был, всегда у меня является лишь составным элементом, но с данными артистами я считаюсь и в большинстве случаев первый исполнитель и является наиболее подходящим. Художник не пишет свою картину для красок, но очень с ними считается, и то, каким материалом он располагает, определяет если не главную мысль, то детали произведения.
Как бы поставили мимическую сцену финала раньше? Шах Земан видит, что его брат шах Назар, истребивший всех жен, не может отдать приказ, чтобы зарезали и главную, любимую его жену Эбеиду. Он колеблется.
Много позже я узнал, что между A. Н. Бенуа и Л.
Кому принадлежит первая мысль поставить «Шехеразаду», я не могу сказать. Когда я вошел один раз к Дягилеву ( это было на его квартире в Замятиной переулке* в Петербурге), Л. Бакст докладывал свою, как мне показалось, идею применить для музыки «Шехеразады» вступление к «1001 ночи».
После одной из репетиций входит балетоман Н. М. Безобразов, взял меня под руку и, уведя в уголок, сказал: «Вы не думаете, Михаил Михайлович, что вы как-то не так ставите «Игоря?
Обсудив предварительно с Бенуа и со мною программу спектаклей в предстоящем сезоне, * Дягилев поехал в Париж снимать театр и организовать предварительную рекламу. Когда он вернулся, он объявил нам о своем непременном решении ставить «Египетские ночи». Это очень обрадовало меня и в то же время огорчило.
