Уже на школьной сцене Фокин изведал радость публичных выступлений.
Балетмейстеры
Согласно документам в деле «артиста балетной труппы императорских санкт-петербургских театров Михаила Фокина», он был незаконнорожденным сыном «баденской подданной города Мангейма Екатерины Кинд».
Читал о Вигман, о ее гениальности, читал восторги, восхваления, стараясь узнать: что же можно найти в этом хорошего? Почему это может нравиться?
Я подробно остановился на этом вопросе и поставил его первым в моем обращении к лекторше по той причине, что нельзя более ясно и точно определить разницу между красивым и уродливым движением, между неуклюжим и изящным, как на примере жизненного жеста, жизненного движения.
Я же, наоборот, считаю, что Дягилев проявил большой такт и большую мудрость, что не вмешивался в творчество своих сотрудников. Если бы он начал учить Бакста, Бенуа, Стравинского и Фокина, то он бы встретил отпор, и я утверждаю, что дягилевское дело погибло бы в самом начале, при самом возникновении. Я могу привести примеры из моей многолетней практики, могу указать, как почти все директора, с которыми мне приходилось работать, пробовали вмешиваться в мою работу.
В книгах о балете мы можем увидеть рисунок М. Ф. Ларионова «Дягилев за работой».
В воспоминаниях . Г. Коребут-Кубитовича так изложен конец этого замечательного свидания: «Он ушел от этого знаменитого композитора со словами: «Я уверен, что вы еще услышите обо мне много самых лучших отзывов, когда я буду знаменитый» — и довольно шумно захлопнул дверь».
О самом неудачном спектакле можно выбрать несколько восторженных отзывов, о самой большой удаче, о восхитительном явлении театра можно выцарапать отрицательную, громовую критику. Я не знаю ни одного театрального явления, о котором бы не было диаметрально противоположных отзывов в прессе.
В зрительном зале после последней репетиции у меня произошло бурное объяснение с Дягилевым. Я пустил в ход слова, которые точно определяли его отношение к Нижинскому. Я кричал, что на «этом» строится теперь все дело, что из прекрасного искусства балет превращается в грязное дело и т.
. Сравнительно молодой М. Равель не был еще в то время таким прославленным метром, главой французских модернистов-композиторов, каким он стал впоследствии.
Балерина должка была быть глупенькой хорошенькой куколкой. Когда Карсавина исполняла точно и хорошо (как никто потом) то, что я поставил, когда она вызвала массу комплиментов, я был ей благодарен, но не понимал, что же в этом трудного? Все жесты показаны, ресницы кукольные нарисованы, на щеках румяна, как два яблочка...
Но самое большое затруднение для артистов в «Петрушке» — это финальный танец после выхода ряженых. Они идут в очень быстром темпе. Улавливается это с таким трудом, что моя репетиция превращается в урок ритма.
. Когда танец кончался, руки у всех невольно поднимались аплодировать. Досадно, что все хотят свести к последнему прыжку.
Говоря об успехе первого сезона Русского балета, блестящего сезона 1909 года, многие авторы книг о балете стараются сконцентрировать его на Нижинском. Особенно в этом отношении постаралась жена танцовщика, Ромола Нижинская. Это делает честь, может быть, ей, как жене, но совсем не как историку балета.
Мне хочется сказать несколько слов о склонности этой чудной танцовщицы к импровизации. Исполнив мой Прелюд в точности, как я его поставил, 0льга Иосифовна исполнила его совершенно иначе. Она делала это часто в старых балетах, но в «Шопениане» это для меня оказалось сюрпризом, и сюрпризом очень огорчительным.
